Все началось с того, что у меня в холодильнике закончился сыр. И молоко. И, если честно, все мало-мальски съедобное, кроме баночки с горчицей и пакета засохшей вермишели. Быть взрослой — это значит в одиннадцать вечера понимать, что завтра не будет завтрака, а лень — не самое сильное чувство по сравнению с голодом.

Я, Арина, но для всех просто Ари, двадцать три года от роду, филолог-недоучка и репетитор по русскому для несчастных детей экспатов, потянулась за курткой. Вернее, за своим потрёпанным серым худи, которое пахло домом, даже если домом была арендованная однушка на отшибе. Джинсы с дыркой на колене, белые кеды, из-под которых выглядывали носки с ушастыми котиками — мой бронежилет против безликости города. Я чувствовала себя гадким утёнком, который так и не понял, как обращаться с внезапно выросшими конечностями.

Ночь встретила меня прохладным дыханием и жёлтыми пятнами фонарей. Район был спальным, но мёртвым после десяти. Только где-то вдалеке гудели машины, да ветер гонял по асфальту обёртки и окурки. Круглосуточный магазин «У Гоши» — маячок для ночных сов и таких, как я, — был через пятнадцать минут неспешной ходьбы, перерезаемой железнодорожными путями.

Я шла, уткнувшись в телефон, стараясь не смотреть на собственное отражение в тёмных витринах. В голове крутились планы: проверить тетради, дописать конспект, возможно, наконец, разобрать шкаф... Обычная, скучная, человеческая жизнь. Я так отчаянно цеплялась за её рутину, даже не подозревая, что это мои последние минуты в роли человека.

Пути. Шлагбаум был поднят, мигалки не горели. Я ступила на шпалы, привычно отыскивая взглядом старые доски между рельсов. И тут с другой стороны пути я её увидела.

Девочка. Маленькая, хрупкая, словно сделанная из фарфора и лунного света. Белые волосы, заплетённые в две небрежные косы, спадали до пояса. На ней был тёмно-бордовый худи, такой огромный, что он скрывал её руки и свисал почти до колен. Из-под него выглядывали узкие черные леггинсы и потрёпанные высокие кеды. Она стояла неподвижно, уставившись на меня. Лица почти не было видно под капюшоном, но я почувствовала на себе тяжесть её взгляда. В нём не было ни детской беспомощности, ни любопытства. Была вселенная ледяного, древнего спокойствия.

Меня кольнула тревога. Что один ребёнок делает в таком месте ночью? «Заблудилась? — пронеслось в голове. — Или сбежала из дома?»

— Эй, — неуверенно позвала я, делая шаг вперёд. — Ты в порядке?

В ответ — тишина. Только ветер шевелил пряди её белых волос.

И тогда вдалеке, за поворотом, зажглись фары грузового состава. Глухой гул быстро нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Свет прожекторов вырвал из тьмы меня, рельсы и её — одинокую фигурку на другом краю.

Я инстинктивно отпрянула, но её неподвижность была гипнотической. Она не испугалась, не отошла. Она просто ждала.

Поезд проносился между нами, грохочущая, слепая стена из стали и света. Вагоны мелькали, как кадры старой плёнки, на мгновения открывая и вновь скрывая её фигуру. В один из таких моментов, когда между нами был всего один вагон, я увидела, что она... улыбнулась. Короткий, холодный изгиб губ, не сулящий ничего хорошего.

И когда хвостовой вагон пролетел мимо, и грохот начал стихать, я поняла, что она уже не стоит на месте. Она движется. Не бежит, а почти парит над шпалами, стремительная и беззвучная.

Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко, наконец крикнул «БЕГИ!». Но ноги стали ватными. Я застыла, как кролик перед удавом.

Она оказалась передо мной так быстро, что глаза не успели отследить движение. Теперь я видела её лицо. Бледное, почти сияющее в темноте, с огромными глазами цвета спелой сливы. В них не было ни капли детского. Только бесконечная, тоскливая пустота.

— Я... я могу помочь? — выдавила я, и голос мой прозвучал жалко и слабо.

Она не ответила. Её маленькая, холодная рука с нечеловеческой силой впилась в мое запястье. Боль была острой и жгучей. Я вскрикнула и попыталась вырваться, но её хватка была стальной.

— Отпусти!

Её лицо приблизилось к моей шее. Я почувствовала её ледяное дыхание на коже.

— Что ты делаешь?.. — мой голос превратился в шёпот.

Боль. Абсолютная, всепоглощающая. Два острых кинжала, вонзившихся мне в горло. Я не закричала — у меня не было на это воздуха. Мир поплыл, закружился, наполнился алым светом. Я чувствовала, как жизнь, тепло, сама моя сущность вытекают из меня этим леденящим потоком. В ушах стоял звон, в глазах темнело.

«Я умираю», — пронеслось в голове чистым, ясным знанием. Это был конец. Стыдливо-обыкновенный, нелепый конец на железнодорожных путях от руки ребёнка в слишком большом худи.

Потом всё поплыло. Я не помнила, как мы двигались. Ощущала только ветер, бьющий в лицо, и чудовищную боль, что разливалась по венам, выжигая изнутри всё человеческое. Это было похоже на сгорание заживо, на то, как твою плоть плавит и перекраивает неведомая сила.

Я пришла в себя от звуков капель, которые звенели, как стаканы, и запахов. Запахов было миллион: пыль, сырость, старый камень, металлическая пыль ржавых труб, сладковатый запах плесени... и под всем этим — резкий, манящий и отталкивающий медный дух, исходивший от бутылки. Кровь. Я чувствовала её запах так же отчётливо, как раньше чувствовала запах свежеиспечённого хлеба. Открыла глаза. Над головой проплывали клубы пара, а высокий кирпичный свод был скрыт во тьме. Я лежала на чём-то мягком — оказалось, на груде старых матрасов в углу огромного заброшенного помещения. Судя по разбитой доске объявлений и полустёртой надписи «Аудитория 304», это было здание какого-то колледжа. Укрытие.

Боль утихла, сменившись странной, звенящей пустотой. Но на смену ей пришло нечто новое, оглушительное. Мир обрушился на меня со всей своей громкостью. Я слышала, как где-то за стенами здания с шипением катится по рельсам очередной поезд, как скрипят половицы на другом этаже, как с тихим шелестом осыпается пыль с балок. Я лежала, боясь пошевелиться, потому что шуршание ткани моего худи отдавалось в ушах оглушительным грохотом. Я подняла руку. Та же рука, те же котики на носке... но кожа была фарфорово-белой, почти прозрачной, а в жилах будто бежали не кровь, а жидкий электрический ток.

— О, смотрите-ка, наша панически новорождённая очнулась.

Голос был низким, хрипловатым и полным сарказма, но для моих новых ушей он прозвучал как удар гонга, заставив вздрогнуть и едва не застонать от боли. Из тени вышла девушка. Короткая стрижка «пикси» угольно-чёрного цвета, выбритый висок, спортивное телосложение, выданное облегающим чёрным топом. На ней были карго с кучей карманов и массивные ботинки. Её янтарно-жёлтые глаза изучали меня с холодным любопытством.

— Не пугай её, Сильвия, — раздался другой голос, мелодичный, с лёгким испанским акцентом.

Из-за её спины появилась вторая. Пышные формы, узкая талия, собранные в небрежный пучок каштановые волосы. Она была в обтягивающем красном кроп-топе и джинсах, подчёркивающих все её изгибы. Тёмно-карие глаза смотрели на меня с нескрываемым интересом.

— Она же вся трясётся, бедняжка. Добро пожаловать в клуб, cielito. Я Кармен.

— А... Ари, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим.

— Знаем, — буркнула Сильвия, скрестив руки на груди. — Шепоток побереги. Слух теперь, сама понимаешь, не тот. Можешь оглохнуть от собственного чиха.

В дальнем углу, под огромным окном, через которое пробивался лунный свет, сидела третья. Худенькая, почти мальчишеская фигура, в широких штанах-карго и объёмном худи с капюшоном, натянутым на голову. Из-под капюшона выбивалась чёрная чёлка, а из-под неё — светлый луч наушников. Она не смотрела в нашу сторону, уставившись в экран телефона.

— Это Юн, — пояснила Кармен. — Она всегда такая. Не принимай на свой счёт.

Прямо за мной раздался лёгкий шорох. Я обернулась и чуть не вскрикнула. Ещё одна девушка стояла в паре шагов, появившись абсолютно бесшумно. Высокая, статная, с платиновыми волосами, заплетёнными в тугую косу до пояса. Её лицо было бесстрастным, а глаза — ледяно-голубыми. Она смотрела на меня не оценивая, просто констатируя факт моего существования.

— Лада, — коротко представилась она, и её голос прозвучал тихо и глухо, будто доносясь из-под толщи льда.

Я оглядела их всех — Сильвию, Кармен, Юн, Ладу. Воительница, соблазнительница, затворница и молчаливая статуя. И я... кто я теперь? Неудачный эксперимент? Случайная соринка, занесённая в их странный, тёмный мир?

— Где... где она? — спросила я, подразумевая ту, что привела меня сюда.

— Королева почивает, — усмехнулась Сильвия. — На обращение даже такой мелочи уходит куда больше сил, чем кажется. Особенно если делаешь это впервые за... ну, очень долгое время.

Королева. Элиза. Малышка, которая оказалась древним чудовищем. Которая забрала у меня всё и оставила вот это — эту пустоту, эту боль, это новое, чужое тело.

Я сжалась в комок, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но слёзы были холодными, как лёд.

— Эй, не раскисай, — Сильвия бросила мне свёрток. Это была бутылка с тёмно-красной жидкостью. — Пей. Тебе нужны силы. А то помрёшь по-настоящему, и все наши усилия насмарку.

Я с отвращением оттолкнула бутылку. Лада, не говоря ни слова, подняла её, открутила крышку и снова протянула мне. В её взгляде не было ни жалости, ни приказа. Было лишь понимание. Понимание того, что выбора нет.

И тут из дальней, самой тёмной части зала донёсся голос. Тот самый — детский, но с тысячелетней усталостью на дне.

— Оставь её, Лада. Если хочет сдохнуть по-настоящему — её право.

Я подняла голову. Элиза стояла там, прислонившись к дверному косяку. Она была в своей обычной форме — хрупкая, плоская, ребёнок. Но в её огромных багровых глазах светилось что-то новое. Не холодная пустота, а странное, почти человеческое раздражение, смешанное с любопытством.

— Зачем? — выдохнула я, глядя на неё. — Зачем ты это сделала?

Она наклонила голову набок, и её белые косы колыхнулись.

— Потому что могла, — её ответ прозвучал просто и ужасающе. — А теперь вопрос в другом, Арина... Сможешь ли ты жить с этим? Хотя бы до рассвета.

Она повернулась и растворилась в темноте, оставив меня с этим вопросом, с холодом внутри и с четырьмя вампиршами, которые смотрели на меня как на новую, хрупкую и, вероятно, совершенно ненужную проблему.

Я осталась одна. Совсем одна. С фарфоровой кожей, с огнём в глазах, который я ещё не видела, и с двумя маленькими точками на шее, которые навсегда изменили мой мир. День, когда я стала вампиром, только начался. И самой страшной его частью было осознание, что он никогда не закончится.