Трое суток в поезде — это особый вид чистилища.

Я считала станции по запахам. Выхлопы, угольная пыль, чужая еда, мокрые пальто, дешёвый табак — каждый город встречал и провожал меня своей уникальной вонью, и я училась не морщиться. Училась быть невидимой среди людей. Контрабанда вампира в вагоне общего пользования — это искусство, которому меня никто не учил.

Я сидела у окна, сжимая в кармане заточку. Напротив — пустое место. Я специально выбирала боковые, чтобы никто не сел рядом. Но на третьи сутки удача кончилась.

Поезд стоял на какой-то промежуточной станции — я даже не запомнила название, что-то на букву «Б», — когда дверь купе открылась.

Вошел мужчина. Лет сорока, может, чуть больше. Короткая стрижка, седина на висках, усталое, обветренное лицо человека, который много времени проводит под открытым небом. Обычная куртка, обычные джинсы, обычная дорожная сумка через плечо. Ничего примечательного.

Кроме глаз. Светло-серые, почти прозрачные. И взгляд — цепкий, привыкший оценивать дистанцию, ветер, угол выстрела.

Я узнала его раньше, чем он открыл рот.

Пилигрим.

Мир сузился до одной точки. До его лица, до его рук, до того, как быстро я могу выхватить заточку и вонзить ему в горло. Ярость ударила в голову горячей, мутной волной — я физически почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулак, как когти — те, что я ещё не успела заметить у себя — начали расти, впиваясь в ладонь.

Это он. Это он стрелял. Он целился в тебя. Он смотрел, как ты держала Ладу и плакала.

Я зажмурилась. Сжала зубы так сильно, что челюсть заныла. Вдох. Выдох. Лада не хотела бы, чтобы я стала убийцей по первому зову ярости. Лада хотела, чтобы я жила.

Я разжала кулак. Когти исчезли, оставив на ладони четыре алые борозды — они затянулись через секунду, не оставив следа.

Охотник, который стрелял в меня на крыше. Который приставил дробовик к моей голове, когда я рыдала над телом Лады. Который… не нажал на спуск.

Моя рука сжала заточку. Сердце — мёртвое, вампирское — пропустило один удар, другой. Воздух в купе стал плотным, почти осязаемым.

Он посмотрел на меня. Узнал. Я видела это по тому, как мелькнула тень в его глазах — удивление, узнавание, и… что-то ещё. Не страх. Не злость. Обречённость, может быть.

Он закрыл дверь купе. Медленно, без лишних движений. Поставил сумку наверх. Сел напротив.

— Здравствуй, Арина, — сказал он негромко.

Голос у него оказался низким и спокойным. Без напряга. Без угрозы.

— Я не представился в прошлый раз. Меня зовут Итан.

Я молчала. Заточка в кармане казалась единственной реальной вещью в этом вагоне.

— Ты одна? — спросил он, и в вопросе не было угрозы. Только настороженность профессионала.

— А ты? — выдавила я.

Он криво усмехнулся.

— Тоже один. Отозвали в архив. Приказ сверху — отчитаться о провале операции. Прямое указание Совета Девяти.

— О провале? — переспросила я, не скрывая горечи. — Вы убили половину моего ковена. Это называется провалом?

Он помолчал. Потёр переносицу, будто у него болела голова.

— Мы потеряли четырёх «Гладий» — оперативников высшего ранга. Валькирия, Кармен, Лада, Пастор. Уничтожен ценный актив — «Морозная вдова». Элиза де Ружмон выжила. Ты выжила. Верхушка считает, что это катастрофа. Что мы упустили чистокровную и обращённую, которая теперь несёт её кровь.

Он говорил это спокойно, почти безэмоционально, будто зачитывал протокол.

— А ты что считаешь? — спросила я.

Итан посмотрел мне в глаза. В его сером взгляде не было ненависти. Не было долга. Была только усталость.

— Я считаю, что мне плевать, — сказал он тихо. — Семь лет я делал свою работу. Стрелял в тех, кого приказывали. Не спрашивал, кто прав. Семь лет.

Он сделал паузу.

— А потом я увидел тебя. Ты плакала над телом той женщины — Лады. Ты не убегала. Ты не пыталась убить меня. Ты просто сидела и держала её руку, пока она остывала. И я не смог нажать на спуск. Первый раз за семь лет.

В груди вспыхнуло — жарко, ослепительно. Как он смеет произносить её имя? Как он смеет говорить о ней, будто она — часть его «переломного момента», будто её смерть — это урок для него?

Я подалась вперёд, и он рефлекторно напрягся — рука скользнула к поясу, где под курткой угадывался пистолет. Но я остановилась. Замерла в полушаге от того, чтобы вцепиться ему в горло.

— Ты не имеешь права, — сказала я тихо, и голос мой дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты не имеешь права говорить о ней.

— Знаю, — ответил он так же тихо. — Поэтому и не стрелял.

Я смотрела на него, сжимая подлокотник так, что пластик жалобно скрипнул. Медленно, через силу, я заставила себя откинуться назад. Разжала пальцы. На подлокотнике остались четыре вмятины.

Тишина повисла между нами, густая и хрупкая. Поезд качнулся и тронулся, набирая ход. За окном поплыли серые пригороды, сменяющиеся полями.

— Ты знаешь, куда мы едем? — спросил он наконец.

— Архив крыла «Пепел». В Карпатах.

Он не удивился. Кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Там нет твоей подруги. Юн, да? Её отправили в другое место. Я не знаю, куда — мой допуск ниже, чем у тех, кто принимал это решение.

— Но ты знаешь кто? — спросила я, подавшись вперёд. — Кто приказал? Кто такой A∴A∴?

Итан на мгновение замер. Его глаза сузились, и в них мелькнуло то, чего я не ожидала увидеть в лице охотника Ордена: страх.

— Не произноси это имя вслух, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не здесь. Не в поезде, который может прослушиваться. Не рядом со мной, потому что я всё ещё солдат Ордена, и если меня спросят — я обязан буду ответить.

— Но ты не ответишь? — спросила я.

Он долго смотрел на меня. Поезд стучал колёсами, отсчитывая километры.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, что я сделаю, когда мы доберёмся до архива. Я не знаю, почему я сел в этот вагон. Я не знаю, почему до сих пор не достал пистолет.

— Я тоже не знаю, почему до сих пор не перерезала тебе горло, — ответила я честно.

Он усмехнулся — устало, горько.

— Может, потому что мы оба устали. Может, потому что мы оба хотим узнать правду больше, чем хотим убить друг друга.

— Может, — сказала я.

— Я многое слышал за эти годы, — продолжил он, глядя в окно. — Обрывки разговоров, протоколы, которые не должен был видеть. Верхушка Ордена не отчитывается ни перед кем. Кроме Него.

— Кроме A∴A∴.

Он кивнул, не оборачиваясь.

— A∴A∴ — это не человек. Не вампир. Не организация. Это… протокол. Система. Она старше всего, что ты можешь себе представить. Старше Ордена. Старше Рима. Может быть, старше христианства. Я не знаю, кто или что запустило этот протокол. Но я знаю, что он работает до сих пор. И что он никогда не ошибается.

— Никогда?

— Никогда, — повторил он. — Потери планируются заранее. Активы списываются по расписанию. Даже моя встреча с тобой в этом поезде могла быть предсказана. Я не знаю. И это… это хуже, чем знать, что за тобой охотятся. Это как жить в сценарии, где ты даже не автор своей смерти.

Я откинулась на спинку сиденья. За окном тянулись поля, леса, редкие деревни. Мир за стеклом казался таким нормальным, таким живым. А внутри — два монстра, охотник и вампир, сидели в пластиковом купе и говорили о системе, которая пишет историю крови.

Мы не разговаривали несколько часов. Я дремала — тем сном вампира, когда тело спит, а уши всё равно слышат каждое движение. Итан достал потрёпанную книгу в мягкой обложке — какой-то детектив — и читал, изредка поглядывая на меня поверх страниц.

На одной из станций он встал, не говоря ни слова, и вышел. Я подумала — всё, ушёл. Сейчас вернётся с подкреплением. Вместо этого он вернулся через десять минут с двумя стаканчиками чая и бутербродом для себя. Мне ничего не принёс. И правильно — я всё равно не могла есть человеческую еду.

— Вагон-ресторан через два от нас, — сказал он, садясь. — Там есть… ну, ты понимаешь. Если совсем прижмёт.

Я уставилась на него.

— Ты советуешь мне пить кровь в поезде, полном людей? — спросила я скептически.

— Я советую тебе не срываться и не убивать никого в вагоне, где мы едем вместе. Потому что если ты это сделаешь — мне придётся вмешаться. А я не хочу.

— Не хочешь убивать меня?

— Не хочу убивать тебя, — подтвердил он. — И не хочу, чтобы ты убивала невиновных.

Странное перемирие. Враг, который заботится о том, чтобы я не стала чудовищем. Я не знала, смеяться мне или плакать.

Где-то после полудня второго дня я всё-таки решилась сходить в вагон-ресторан. Не потому что голод стал невыносимым — я научилась терпеть. А потому что мне нужно было доказать себе, что я могу находиться среди людей и не срываться.

Я заказала чёрный кофе — просто чтобы занять руки. Сидела у окна, смотрела на пролетающие пейзажи и слушала. Чужие разговоры, смех, ссоры, звон посуды. Мир живых, кипящий вокруг, недосягаемый и манящий.

Официантка уронила вилку. Звук ударил по ушам, и я вздрогнула, пролив кофе на руку. Горячая жидкость обожгла кожу — но через секунду боль утихла, и я поняла, что ожог заживает прямо на глазах. Я быстро вытерла руку салфеткой, надеясь, что никто не заметил.

— Впечатляет, — раздался голос сзади.

Я обернулась. Итан стоял у входа в вагон, держа в руке стакан с чаем.

— Регенерация, — сказал он. — Я читал отчёты. У обращённых от Элизы регенерация выше средней. Ты будешь заживать быстрее, чем любой вампир её уровня. Это… редкий бонус.

— Ты читал отчёты обо мне? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Я охотник, Арина. Я читаю отчёты обо всех целях. Это моя работа. — Он помолчал. — Была моя работа.

— А сейчас?

— Сейчас я просто попутчик, — сказал он и сел за соседний столик, не приближаясь, но и не уходя. Достаточно близко, чтобы прикрыть. Достаточно далеко, чтобы не мешать.

Я допила остывший кофе и вернулась в купе.

— Спасибо, — сказала я, проходя мимо него в коридоре.

— Не за что, — ответил он, не оборачиваясь.

Мы сошли в Сибиу.

Румыния встретила нас серым небом и запахом мокрых булыжников. Старый город с остроконечными башнями и цветными крышами казался декорацией к фильму, который я никогда не смотрела. Итан шёл впереди, не оглядываясь, и я послушно следовала за ним — потому что без него у меня не было даже примерного направления.

На перроне он остановился. Достал из сумки карту — старую, потрёпанную, с карандашными пометками. Развернул, посмотрел на неё, потом на горы на горизонте.

— Архив в сорока километрах к северу. В горах. Дальше поезда не идут — только пешком или на попутках.

— Ты пойдёшь со мной? — спросила я.

Он долго смотрел на меня. Ветер трепал его короткие волосы, шевелил воротник куртки. В серых глазах отражалось небо, тяжёлое и низкое.

— Нет, — сказал он наконец. — Дальше ты сама. У меня свой путь.

Он протянул мне карту. Я взяла её — бумага была тёплой от его рук.

— Если выживешь, — сказал он, — найди меня. У нас один враг.

— А если нет? — спросила я.

Он усмехнулся — уголками губ, едва заметно.

— Тогда встретимся в аду.

Он развернулся и пошёл обратно к вокзалу, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в толпе. Охотник, который не выстрелил. Враг, который купил мне чай. Человек, который назвал A∴A∴ «протоколом».

Я осталась одна на перроне незнакомого города, с картой в руках и с вопросами, на которые у меня не было ответов.

Но горы ждали. И архив ждал.

Я сложила карту, затянула потуже шарф Лады и пошла на север. Через город, через предгорья, через сосновые леса, где пахло смолой и влажной землёй. Я шла два дня, останавливаясь только затем, чтобы напиться из горных ручьёв и переждать рассвет в тени скал.

И на исходе второго дня я увидела его.

Монастырь. Он вырастал из скалы, будто был частью горы, вырубленный в камне веками назад. Острые шпили, тёмные окна, разрушенная колокольня, уходящая в небо, как сломанный палец. Серый камень, поросший мхом, туман, ползущий по склонам, и тишина — абсолютная, давящая тишина, которая не обещала ничего хорошего.

Архив крыла «Пепел».

Я стояла у подножия горы, сжимая в руке карту, и смотрела на место, где, возможно, найду ответы. Или смерть.

Но отступать было некуда. Позади — пепел и пустота. Впереди — правда.

Я шагнула вверх, на тропу, ведущую к монастырю.