Четвёртый этаж пах иначе.

Не формальдегидом, как морг. Не сыростью, как лестничные пролёты. Здесь пахло спиртом, стерильным металлом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, будто прокисший мёд. Я не сразу поняла, что это запах старой, законсервированной крови.

Лаборатория Ренегата.

Мы с Сиротой спустились по узкой винтовой лестнице, и помещение распахнулось перед нами — высокое, стерильно-белое, залитое холодным светом люминесцентных ламп. После каменной тьмы архива этот свет резал глаза.

Стеклянные банки выстроились вдоль стен. В них плавали образцы — органы, залитые формалином. Сердца, печень, глаза. На полках — ряды пробирок с подписями: даты, координаты, имена. «Rougemont, E. — 642 г.», «Rougemont, E. — 813 г.», «Rougemont, E. — 1054 г.».

Образцы крови Элизы. Собранные за сотни лет.

В центре комнаты, за длинным металлическим столом, стоял человек. Высокий, худой, с бледной кожей и глубокими тенями под глазами. Короткие русые волосы, неаккуратная щетина, белый халат поверх обычной одежды. Он не был похож на охотника. Он был похож на учёного, который слишком долго не выходил на свет.

— Ян Ковач, — представился он, не поднимая головы. Он что-то записывал в толстую тетрадь — мелким, аккуратным почерком. — Для Ордена — Ренегат. Для себя — уже не знаю.

Он поднял глаза. Серые, без блеска, без жизни. Как у человека, который давно перестал видеть разницу между живым и мёртвым.

— Ты Арина, — сказал он. — Я ждал тебя. Архивариус сказал, что ты спустишься. Он редко ошибается.

— Ты не нападёшь? — спросила я, сжимая заточку.

— А зачем? — он пожал плечами. — Я не воин. Я исследователь. Моё оружие — не серебро, а знания. И у меня есть то, что тебе нужно.

Он отложил ручку и подошёл к стеллажу с пробирками. Я почувствовала, как Сирота напряглась рядом — её пальцы вцепились в мой рукав.

— Не бойся, — сказал Ян, не оборачиваясь. — Я не причиню вам вреда. Я дал клятву. Давно. Ещё до обращения.

— До обращения? — переспросила я. — Ты был человеком?

— Был, — он усмехнулся — горько, безрадостно. — В 1944 году. Семья, дом, работа. Я был врачом в маленьком городке под Прагой. А потом пришёл Орден. Сказали, что я «подхожу». Что я буду частью великого эксперимента. Что меня вылечат.

Он взял с полки пробирку с мутной серой жидкостью и повертел её в руках, глядя на свет.

— Они обратили меня. Насильно. И начали искать способ обратить обратно. Семь лет. Семь лет ада. Инъекции, надрезы, переливания. Я был подопытным кроликом. Но они нашли.

— Ритуал очищения, — сказала я.

Он кивнул.

— Я — доказательство. Я не пью кровь. Я не горю на солнце. Я чувствую боль, холод, голод — человеческий голод. Я человек, Арина. Почти.

— Почти? — переспросила я.

Он посмотрел на меня. И в его серых глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидала увидеть у того, кто называет себя человеком: пустота.

— Я не помню, кем был до 1944 года, — сказал он тихо. — Я помню факты. Я был врачом. Меня звали Ян Ковач. У меня была жена и дочь. Но я не помню их лиц. Я не помню, как они пахли. Я не помню, как любил их. Очищение стирает не только жажду. Оно стирает личность.

Он замолчал. В лаборатории было тихо, только гудели лампы.

— Я — пустая оболочка, заполненная долгом. Я служу Ордену, потому что не знаю, что ещё делать. Я изучаю кровь, потому что это единственное, что у меня осталось. Я — человек. Но я — ничто.

Сирота сжала мою руку сильнее. Я чувствовала, как её пальцы дрожат.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я.

— Потому что я хочу предложить тебе выбор, — сказал Ян. — Я могу сделать для тебя то же самое. Очистить тебя. Убрать жажду. Ты перестанешь бояться себя. Ты сможешь жить среди людей. Ты сможешь быть человеком.

— Но я перестану быть собой? — спросила я.

Он не ответил. Он просто смотрел на меня, и в его глазах не было лжи. Только правда, которая была хуже любой лжи.

— У тебя есть время подумать, — сказал он. — Процедура занимает несколько дней. А пока — посмотри. Вот мои записи. Вот результаты. Это не магия. Это наука. И она работает.

Он протянул мне толстую тетрадь. Я взяла её, пролистала. Страницы, исписанные аккуратным почерком, схемы, графики, фотографии. Ян Ковач до и после. Лицо человека, который потерял всё, включая самого себя.

И я поняла, что хочу этого. Отчаянно, до дрожи в коленях, до судороги в горле. Я хочу перестать быть монстром. Я хочу не бояться рассвета. Я хочу не чувствовать этот вечный, тянущий голод, который просыпается каждый раз, когда я чувствую запах живой крови.

— Я… — начала я.

— Не надо, — раздался голос сзади.

Я обернулась. В дверях лаборатории стоял Архивариус. Он стоял, опираясь на трость, тяжело дыша — спуск по лестнице дался ему нелегко. Но его выцветшие голубые глаза смотрели твёрдо.

— Ты не человек, Ян, — сказал он тихо. — Ты — самое одинокое существо в этом здании. Ты потерял всё — включая себя. Ты не помнишь, как звали твою дочь. Ты не помнишь цвет глаз своей жены. Ты называешь себя человеком, но ты — пустота, которая научилась говорить.

Ян побледнел, но ничего не сказал.

— Не делай её такой же, — сказал Архивариус. — Она хотя бы помнит, кто она. Она помнит, кого любит. Если ты сотрёшь это — она станет тобой. Пустой. И будет благодарна тебе за это.

Он повернулся ко мне:

— Ты хочешь перестать быть монстром. Я понимаю. Но ты не монстр, Арина. Ты — девушка, которая получила силу, которую не просила. И которая использует её, чтобы спасать тех, кого любит. Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя человеком. Даже если твоё сердце не бьётся.

Я смотрела на него, и комок в горле рос. Я хотела сказать, что он не прав. Что я убивала. Что я чувствовала, как кровь жжёт мне горло, и мне это нравилось. Что я — чудовище, потому что чудовище — это единственное, чем я могу быть.

Но вместо этого я промолчала.

Архивариус развернулся и вышел из лаборатории. Его шаги затихли на лестнице.

Ян стоял неподвижно. Потом медленно подошёл к столу и выдвинул ящик. Достал небольшую пробирку с тёмно-красной жидкостью и протянул её мне.

— Вот, — сказал он. — Моя кровь. Очищенная. Если передумаешь — выпей. Но знай: обратного пути не будет. Архивариус прав. Я не помню, кем был до 1944-го. Я помню только долг.

Я взяла пробирку. Она была тёплой — теплее, чем должна быть кровь. Я спрятала её в карман куртки Сильвии, рядом с письмами.

— И ещё, — сказал Ян, указывая на стол. — Это было здесь до тебя.

На столе лежал сложенный лист. Я развернула его.

Ян Ковач — не чудо. Он — доказательство.

Ритуал очищения работает.

Мы можем обратить любого вампира обратно в человека.

Но есть деталь, которую Ян не расскажет:

очищение стирает личность.

Ян — не тот Ян, который был до обращения.

Он — пустая оболочка, заполненная долгом.

Ты хочешь стать человеком, Арина?

Ты перестанешь быть собой.

— A∴A∴

— A∴A∴ знал, что я приду сюда? — спросила я, комкая лист.

— A∴A∴ знает всё, — ответил Ян. — В этом и проблема.

Я спрятала письмо в карман. Четыре голоса. Четыре зерна сомнения. Четыре удара по моей решимости.

— Идём, — сказала я Сироте. — Нам нужно дальше.

Она кивнула. На выходе я обернулась. Ян стоял у стола, глядя на пробирки. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, сквозь время — в 1944 год, где у него была семья, имя и лицо, которых он больше не помнил.

— Прощай, Ян, — сказала я.

— Прощай, Арина, — ответил он, не оборачиваясь. — Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор. Какого бы чёрта он ни стоил.