Мы стояли на склоне горы и смотрели, как догорает архив.

Пламя уже не вздымалось к небу — оно устало лизало чёрные останки стен, дожирая то, что не успело сгореть за ночь. Колокольня рухнула внутрь, и теперь на её месте торчал только обугленный скелет, похожий на сломанный палец, указующий в пустоту. Дым поднимался тяжёлыми серыми клубами, застилая рассвет, который начинался за горами.

Архив крыла «Пепел» стал пеплом.

Я сидела на камне, сжимая в руках то, что осталось от этой ночи. Флакон крови Яна Ковача — тёплый, тяжелее, чем должен быть. Зажигалка Архивариуса — гладкий металл, ещё хранящий тепло его пальцев. Обгоревшая страница с фразой, которую я перечитала уже десятки раз. Карта с адресом. И четыре письма от A∴A∴, которые тяжелили карман куртки Сильвии.

Сирота сидела рядом, обхватив колени руками. Она не смотрела на пожар — она смотрела на восток, на светлеющее небо.

— Куда мы теперь? — спросила она.

— В Вену, — ответила я. — Хофбург. Восточное крыло. Подземный этаж.

— Это далеко.

— Я знаю.

— Нас будут искать.

— Я знаю.

— У нас нет плана.

Я повернулась к ней. В её серых глазах, ещё хранящих следы кровавых слёз, не было страха. Был только вопрос.

— У нас есть цель, — сказала я. — Это уже половина плана.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Я пойду с тобой, — сказала она. — Мне больше некуда.

Мы сидели на склоне, пока солнце медленно поднималось над горами, заливая долину золотым светом. Архив догорал за нашей спиной, и его пепел уносил ветер на восток — туда же, куда нам предстояло идти.

Я потеряла счёт дням. 19 марта — рассвет. 24 марта — пепел. 6 апреля — я стою на горе и не знаю, кто я теперь. Обращённая, которую создали как щит. Слепая зона для протокола, который управляет миром. Девушка с флаконом крови в кармане и адресом, который может оказаться ловушкой.

Но я знаю одно: я не остановлюсь, пока не узнаю, что такое A∴A∴. Пока не найду Юн. Пока не посмотрю в глаза Отто фон Лихтенштайну и не спрошу его, почему он улыбался, когда горел его архив.

Даже если это убьёт меня.

Особенно если это убьёт меня.

Я встала. Стянула шарф Лады с шеи, посмотрела на него — выцветший, пропахший дымом и кровью. Потом завязала его снова, туже, будто доспех.

— Идём, — сказала я, протягивая Сироте руку.

Она взяла её. Её ладонь была холодной, но в этот раз — не дрожала.

Мы пошли вниз по тропе, оставляя за спиной пепел и дым. Впереди был мир, который ничего не знал о нас — о протоколах, о чистокровных, о слепых зонах. Мир, в котором я должна была найти ответы, прежде чем они найдут меня.

Вена ждала.

Юн ждала.

Правда ждала.

Тёмная комната. Высокие потолки, тяжёлые шторы, запах старой бумаги и воска. На столе, накрытом зелёным сукном, лежали шесть конвертов — нераспечатанные. Каждый — с её именем, выведенным каллиграфическим почерком.

Рука — тонкая, бледная, с длинными пальцами — протянулась к конвертам. Перебрала их один за другим, не вскрывая. Отложила в сторону.

Пальцы открыли верхний ящик стола. Внутри — стопка фотографий. Свежих, глянцевых, будто напечатанных час назад.

Первая — Арина на вокзале. Вторая — Арина и Пилигрим в купе поезда. Третья — Арина в архиве, с папкой «Cinis_BurnList_2025», за её спиной — Сирота.

Рука отодвинула фото в сторону. На дне ящика, под стопкой бумаг, лежала папка. Тонкая, картонная, без пометок. Рука открыла её — и замерла.

Надпись на обложке, выведенная красными чернилами:

«Слепая зона — Арина (обр.). Наблюдать. Не вмешиваться.»

Пальцы закрыли папку. Потом взяли верхнее фото — третье — и перевернули его.

На обороте — подпись. Та, что подписывает приказы с 813 года той же рукой:

«Мы наблюдаем. Они даже не подозревают, как глубоко мы смотрим. — A∴A∴»

Рука аккуратно положила фото обратно в ящик. Закрыла его. Щёлкнул замок.

В комнате снова стало темно.

Где-то вдалеке, за стенами, за окнами, за горами — две девушки шли на восток. Они не знали, что каждое их движение уже записано. Что их лица уже лежат в ящике. Что «Слепая зона» — не ошибка протокола. Это — эксперимент.

И A∴A∴ наблюдал.