Мы шли по крышам промзоны, наш путь лежал к старому сортировочному депо. Юн двигалась впереди, её силуэт в огромном худи и широких карго сливался с тенями. Она не оборачивалась и не произносила ни слова. С того момента, как мы покинули укрытие, от неё веяло ледяным молчанием, куда более грозным, чем её обычное ворчание.

Я шла следом, чувствуя себя навязчивой тенью. Смерть Кармен висела между нами невысказанной тяжестью.

Наконец мы добрались до высокой водонапорной башни, с которой открывался вид на всё депо. Юн присела на корточки, достала планшет. Я села рядом.

Тишина стала давящей. Я смотрела на её профиль, на чёлку, скрывающую глаза, на тонкие, сжатые губы. Она была похожа на раненого зверька.

Внезапно из-за пазухи её худи появился маленький, тёмный комочек. Летучий мышонок. Её фамильяр.

— Он милый.

— Он инструмент, — отрезала она. Но я заметила, как кончики её ушей под чёлкой покраснели.

— Юн... Мне жаль. Про Кармен.

Она замерла.

— Она знала, на что идёт, — её голос прозвучал глухо. — Мы все знаем.

— Но это не значит, что это не больно.

Она резко повернулась ко мне.

— А что ты знаешь о боли? Ты прожила... что? Двадцать три года своей тихой, человеческой жизни?

Я не ответила. Я просто ждала.

Она отвернулась, обхватив колени руками.

— Мне было четырнадцать, — начала она, и голос её дрогнул. — Сеул. Японская оккупация. Они... они забрали меня. Как и многих других девочек. Отправили в «станцию комфорта».

Она произнесла это слово с таким леденящим презрением, что мне стало холодно.

— Это был ад, расписанный по часам. Я молилась о смерти каждый день. Но смерть не приходила. Приходили они.

— В сорок пятом, когда японцы уже отступали, они решили ликвидировать свидетелей. Выгнали нас в ров и начали стрелять. Я упала, притворилась мёртвой. Лежала в куче тел...

Её голос стал безжизненным, монотонным.

— И тогда он нашёл меня. Кореец. Вампир. Он был ранен, умирал. Увидел мои глаза... глаза, которые ещё не совсем потухли. И сказал: «Хочешь жить? Цена — твоя человечность». Я... я кивнула. Он укусил меня и умер. А я... я выползла из того рва. И пошла в новый мир. В вечность, которая пахла смертью и отчаянием.

Я не знала, что сказать. Никакие слова не могли исцелить рану, которая кровоточила почти сто лет.

— Прости, — прошептала я.

Юн снова спрятала лицо в коленях.

— Я... я не хотела тебя пугать, — пробормотала она, и в её голосе снова появились нотки привычного ей «цундэрэ». — Просто... не задавай глупых вопросов.

— Я не буду, — пообещала я.

Мы сидели так несколько минут. Потом Юн вытерла лицо рукавом и снова уткнулась в планшет.

— Он здесь, — сказала она, и её голос снова стал собранным. — В центральном цеху. Пастор.

Она посмотрела на меня. И в этом взгляде была решимость. И крошечная искра доверия.

— Ты готова, новичок? — спросила она.

Я кивнула, чувствуя, как холодный комок страха в груди сменяется готовностью. Ненавистью к тому, что сделали с этой девочкой. И желанием защитить её.

— Готова.