Первый подземный этаж встретил меня холодом, от которого у живого человека свело бы зубы. Я не была живой — но всё равно ощутила, как воздух стягивает кожу, превращаясь в иней на ресницах.

Морг.

Помещение было большим — насколько я могла видеть в темноте, оно уходило вглубь скалы метров на пятьдесят. Низкий каменный потолок, металлические стеллажи вдоль стен, и на каждом — тела. Завёрнутые в белую ткань, залитые в прозрачные капсулы, законсервированные в стеклянных цилиндрах с зеленоватой жидкостью. «Очищенные» вампиры, которых Орден не убил, а превратил в экспонаты.

Запах формальдегида и старой крови бил в ноздри. Я прижала шарф Лады к лицу, пытаясь отфильтровать хотя бы часть этой вони.

— Ты пришла быстрее, чем я ожидала, — раздался голос из темноты. Женский, высокий, с лёгким японским акцентом. — Я думала, Архивариус задержит тебя дольше. Он любит поговорить.

Я развернулась на голос, сжимая заточку. Никого.

— Я здесь, — сказал голос, и на этот раз он раздался за моей спиной.

Я резко обернулась. На верхней полке стеллажа, среди тел, сидела девушка. Маленькая, хрупкая, с чёрными волосами, собранными в два коротких хвостика. Одета в облегающий чёрный комбинезон, который сливался с тенями. В руках она держала что-то, похожее на вязальные спицы — только длиннее, тоньше, и на конце каждой тускло блестел металл.

— Хаяси Кёко, — представилась она, склонив голову набок. — Для своих — Кукловод-3. Ты, должно быть, Арина. Обращённая Элизы. Я много слышала о тебе.

— Где Юн? — спросила я без предисловий.

Кёко улыбнулась. Улыбка была доброй. Материнской почти. И от этого — ещё более жуткой.

— Юн в безопасности. Ну, настолько, насколько может быть в безопасности хакер, который взломал базу данных Ордена. Её отправили в другое место. Но я знаю куда. И если ты хочешь это узнать — тебе придётся пройти через меня.

Она спрыгнула со стеллажа — легко, бесшумно, как кошка. Приземлилась на цыпочки, даже не согнув колени. В каждой руке — по спице. Серебряные, с едва заметным узором, похожим на паутину.

— Я не хочу убивать тебя, Арина, — сказала она, и в голосе её действительно не было злобы. Только искренняя, тёплая убеждённость. — Я верю, что каждый заслуживает искупления. Даже обращённые. Но мой долг — защищать архив. И если ты попытаешься пройти — я остановлю тебя.

— Ты пытаешь людей, — ответила я, чувствуя, как ярость разгоняет кровь. — Это не защита. Это пытка.

— Я добываю информацию, — поправила она всё с той же мягкой улыбкой. — Чтобы спасать жизни. Невиновные не должны страдать из-за секретов, которые хранят монстры.

— Ты психопатка, — выдохнула я.

— Я солдат, — сказала она. — Как и ты.

Она взмахнула руками — и я едва успела уйти в сторону. Там, где я стояла, в каменный пол вонзились две серебряные нити, тонкие, как паутина, и прочные, как стальные тросы. Они торчали из кончиков её спиц, протягиваясь к ней через весь зал.

— Не стой на месте, — посоветовала она. — Я не хочу делать больно. Но если ты не будешь двигаться — мне придётся.

Я рванула вперёд, целясь заточкой ей в горло. Но она не стала уклоняться. Её пальцы дёрнулись — и со стеллажа слева рухнуло тело.

Мёртвый охотник, завёрнутый в белую ткань, встал у неё на пути. Я врезалась в него плечом — и он даже не качнулся. Серебряные нити, привязанные к его суставам, натянулись, дёргая тело, как марионетку. Он поднял руку — и кулак, тяжёлый, как камень, врезался мне в челюсть.

Я отлетела к стене, успев выставить руки. Удар был чудовищным — человеческая кость не должна быть такой твёрдой. Но это был не человек. Это была кукла, набитая серебром и формальдегидом.

— Мои нити сделаны из чистого серебра, — объяснила Кёко, пока тело поднималось на ноги, повинуясь её пальцам. — Они не рвутся. Не гниют. И дают полный контроль над телом — даже мёртвым. Я могу заставить его бежать, драться, танцевать. Всё, что угодно.

Она дёрнула нити — и второй охотник поднялся со стеллажа справа. Потом третий. Четвёртый.

— Я не хочу убивать тебя, — повторила она, и в голосе её впервые мелькнула грусть. — Но я не могу позволить тебе пройти.

Четыре мёртвых тела шагнули ко мне. Их глаза были открыты, но пусты. Серебряные нити тянулись от их суставов к пальцам Кукловода, тонкие, почти незаметные, но в моём вампирском зрении они светились тусклым, ядовитым светом.

Первый атаковал — я уклонилась, пропуская его кулак мимо лица, и полоснула заточкой по его руке. Лезвие вошло в плоть, но тела даже не дрогнуло. Оно просто развернулось и снова замахнулось, а рана на его руке уже начала затягиваться — серебро в нитях питало регенерацию.

Я поняла: я не могу победить в лоб. Они не чувствуют боли. Они не устают. Они не останавливаются.

Второй охотник схватил меня за плечо, швырнул через весь зал. Я врезалась в стеклянный цилиндр — он раскололся, и зелёная жидкость залила пол. Капсула с вампиром внутри вывалилась наружу, разбившись вдребезги.

Я лежала на мокром полу, лёгкие горели. Надо мной нависал четвёртый охотник, занося ногу для удара.

Лада, — подумала я. — Прости.

И в этот момент осколок стекла вонзился мне в ладонь.

Кровь — моя кровь — выступила на пальцах. Густая, тёмная, с алым отливом, который я не замечала раньше. Она капнула на серебряную нить, протянутую от ноги охотника к спице Кукловода.

Нить зашипела.

Я уставилась на это, не веря своим глазам. Серебро, которое должно было жечь вампиров, — плавилось от моей крови. Тонкая струйка дыма поднялась от нити, и она лопнула, как перетянутая струна.

Охотник замер. Его нога остановилась в миллиметре от моего лица. Без нити он был просто трупом.

Кёко дёрнула спицу, проверяя натяжение, и нахмурилась.

— Что ты сделала?

Я не ответила. Я поднялась, вытаскивая осколок из ладони. Кровь текла свободно, капая на пол, на стёкла, на серебряные нити, которые опутывали весь зал. И каждая капля, касаясь серебра, прожигала его, как кислота.

Эхо крови Элизы. Чистокровная. Её кровь — в моих жилах, переданная поцелуем, впитавшаяся в каждую клетку моего нового тела. Она жгла серебро. Она делала меня сильнее.

И она делала меня менее человеком.

Я полоснула заточкой по собственной ладони — глубже, сильнее. Кровь брызнула фонтаном, и я стряхнула её на нити, как воду с рук.

Серебро зашипело, заплавилось, лопнуло. Нити рвались одна за другой, и тела падали на пол, безжизненные, освобождённые.

Кёко отступила на шаг. Впервые на её лице не было улыбки.

— Ты… ты не просто обращённая, — прошептала она. — Ты — её наследница. Элиза передала тебе часть своей крови. Ты — чистокровная наполовину.

— Я Арина, — ответила я, сжимая окровавленную заточку. — И я иду дальше.

Она не стала продолжать бой. Она просто стояла, глядя на меня с новым выражением — не страхом, не злостью. Уважением.

— Твоя подруга не здесь, — сказала она. — Юн отправили в другое место сразу по прибытии. Куда — я не скажу. Но я знаю, что она жива. И что она не одна.

— Где она? — шагнула я к ней.

— Я не знаю точных координат. Мой допуск не позволяет. Но если ты хочешь узнать — спроси у Архивариуса. Он знает больше, чем говорит.

Она поклонилась — коротко, по-японски, и развернулась, чтобы уйти.

— Стой, — сказала я. — Кого ты пытала? Чьи крики я слышала?

Кёко остановилась. Не оборачиваясь, ответила:

— Она в камере за стеллажом. Я не пытала её. Я пыталась выяснить, кто она. И она сама не знает ответа.

Кёко ушла в темноту — и я позволила ей уйти. У меня не было сил преследовать её. Моя рука всё ещё кровоточила, и на полу оставался тёмный след, шипящий на серебряной пыли.

Я подошла к стеллажу, за которым, по словам Кукловода, была камера. Сдвинула его в сторону — металлические ножки заскребли по камню.

За ним была дверь. Тяжёлая, стальная, с маленьким зарешеченным окном на уровне глаз.

Я заглянула внутрь.

В камере сидела девушка. Худенькая, почти прозрачная, с длинными пепельными волосами, закрывающими лицо. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Она была босая, в рваной футболке, которая когда-то была белой. На её руках темнели синяки от наручников.

Услышав скрип двери, она подняла голову.

И я увидела её глаза. Большие, серые, с красными прожилками — будто она плакала кровью. Нет. Не плакала. Кровь всё ещё сочилась из её слёзных протоков, стекая по щекам тонкими алыми ручейками.

Она посмотрела на меня — и замерла.

— Ты… — прошептала она голосом, сухим и хрупким, как осенний лист. — Ты пахнешь… той, что умерла 1400 лет назад.

Она сглотнула.

— И в то же время — той, что рядом. Кто ты?

Я не знала, что ответить.

Я шагнула внутрь камеры.